Предыдущий   На главную   Содержание   Следующий
 
Вероника Долина: "Меня всегда держала ловушка под названием "русская речь!"
 
Вероника Долина: "Меня всегда держала ловушка под названием "русская речь!"        
 
Что ты знаешь обо мне? Очень мало.
Сорок бочек, сорок тонн арестантов.
Много знала обо мне моя мама.
Больше нет на всей Земле консультантов.
Инна Шейхатович (""Новости недели"")

Вероника Долина написала эти стихи в 2005 году. Когда рядом играли внуки (сейчас мальчику четыре года, девочке - два), когда в окна бились ветра и непогоды именно 2005-го - и никакого другого. Строчки стали лейттемой, аккордом-эпиграфом сборника ""Несмертельно"", который вышел в том 2005-м, уже ушедшем от нас, уже ставшем историей.

Я сейчас всюду хожу с этой маленькой книжечкой песен... Именно песнями называет и так воспринимает поэзию бард и романтический стихотворец Вероника Долина - через музыку, через гитарную струну, через призму мелодичности всего, что присутствует в мире.

Москва, далекая и на других перекрестках лежащая, снежная, как в белой шубе, грозная, как нестреляющая Царь-пушка, обрамила речь и вырастила слог Вероники Долиной, определила ее маршрут. Долина ведет диалог и с бездной, и с нирваной. В ее партитуре - и восточная сказка, и русская тройка, и метафизика. Она пела свои песни-оды (о, как это было не ко времени, не к вою ветра в пустых деревьях зимнего Тель-Авива!) в маленьком зале музея Маяковского, она пела - и открывалась, но ничего о себе подробно не рассказала. Так, намеки, уроки, метафоры.

Поэт - у древа времени отросток.
Несчастный, но заносчивый подросток.
Обиженный, но гордый старичок.
Коры кусок, и ветка, и сучок.
Поэт - у древа времени садовник.
Босой, как нищий, важный, как сановник,
Носящий на груди свою беду,
Просящий: ""Подожди!"" свою звезду:

В ее песнях-стихах живут старина Хичкок, Женечка Клячкин, Александр Семенович Кушнер, фараоны, мегеры, короли, простолюдины и просто люди. Вероника Долина сродни плачу - и сердце болит, и душа очищается.

Она не мягкая и не робкая, не соглашательница, не конформистка. Она - поэт. Играющий свои стихи на струнах открытого всем ветрам сердца. Она - бард в абсолюте, жительница своей страны. В которой бусины светлых слов нанизываются скользя. Она ловит солнечных зайчиков струной своей тихой гитары. Она вот-вот приезжает в Израиль.

Я звоню ей в Москву - она занята, ""позвоните, пожалуйста, в пять"". Звоню. Она почти свободна. Но сначала ребенок важно отвечает: ""Да!"" Что ему, ребенку! Он еще всему центр и голова. Счастливый, наивный, чудный ребенок, в мире стиховых мелодий (мелодией льющихся стихов?) живущий.

- Вероника Аркадьевна, спасибо вам за книгу. За ""Несмертельно"".

- А она есть в Израиле, ее можно купить?

- Да, очень даже можно.

- А вторая, которая побольше, с моим портретом, тоже есть?

- Почти наверняка есть!

- Это я чтобы знать, какая у вас ситуация со стихами моими, чтобы понять, что происходит.

- Когда я уезжала, давно, когда-то, на проигрывателе стоял ваш диск ""Элитарные штучки"" и песня ""Эмиграция"": И все так было близко, больно, остро:А как вам эта тема, что она для вас значит?

- Эмиграция? Как явление - материальное, духовное - оно стало таким далеким, так отодвинулось от меня сегодняшней, что спрашивать сейчас меня о нем - это все равно что спрашивать о ходе и значении даже не Второй мировой войны, а Первой. Все давно прошло, пережито, переболело, и, как оказалось, то было не смертельное заболевание, а просто иной ход жизни, иной ритм, иная функция. Все, кто отъехал тогда, в то время, когда я писала об этом, так европеизировались, американизировались, так вросли в иное существование, бытие, что плакать по ним уже представляется нелепым, невозможным. Они - многие! -согласно уму-разуму, Богом данным, устроились, определились, выросли совсем в других людей. Они так хорошо одеты, причесаны, так комфортно смотрятся там, вдали, без нас, что плакать по ним не имеет смысла. И наша нелепая трагичность восприятия их отъезда ушла, истаяла. И нелепо выглядит со стороны наш юношеский, выспренний трагизм тех лет. Так же нелепо выглядят вопли и стенания немногочисленной кучки людей на Пушкинской площади по нашему несчастному разгромленному телеканалу НТВ. Я живу недалеко от Пушкинской, хожу туда гулять с младшим сыном и с внуком, и мне очень грустно от этой некрасивости, нелепости, убогости. От беспомощности всего, что произносится, от фальши слов и эмоций. От некрасивости, которая очень фальшива и убога.

- А все-таки - хотелось ли вам уехать? Оставить ту жизнь, которая была вам дана в Москве, вблизи Пушкинской площади - и уехать? Улететь в другие края?

- Я ощущала эту потребность, и не раз, и по различным поводам, в силу различных жизненных обстоятельств. Но самая существенная часть моей биографии, внутренний режим, биологическая, корневая прививка ко всему здешнему, к здешним мужчинам - у меня ведь не целиком еврейская семья - всегда не давала окончательной возможности уехать, уйти. Меня всегда держала ловушка под названием ""русская речь"", она меня пленила - и укоренила здесь. Я, наверное, как многие, как очень немалое количество людей, оказалась в суровой, счастливой, мистической зависимости от русского языка. Когда были семидесятые, мне надо было прорастать тут, наращивать ремесло, потом, в восьмидесятые, мне надо было заниматься подрастающими детьми, хрупкими родителями. Все они нуждались во мне, в моей внутренней силе, и тоже уехать было невозможно, и я оставалась.

- Ваши стихотворные слова о том, что ""много знала обо мне моя мама. Больше нет на всей земле консультантов"" - это истинная правда? Именно мама знала и понимала вас лучше, чем другие люди?

- Она ориентировалась на моей довольно пересеченной местности. Родители массу световых лет прожили вблизи меня, в удивительной близости ко мне, окружая меня, изучая, поддерживая и испытывая. Они охлаждали мой пыл, не давали расслабиться, удивлялись моим первым робким, неотчетливым успехам, первым дискам, первым концертам. Они имели более отчетливое представление о том, что я являю собой в реальности, чем я сама и чем многие другие люди на этой земле.

- Вы учились в университете на филфаке? Всегда ли хотели плотной, нераздельной связи с тем явлением, которое вы зовете ловушкой, иначе говоря, с русской речью?

- Это было довольно давно и уже успешно потеряло свой смысл. Я училась, если вы хотите знать, в педагогическом институте имени Ленина - был когда-то такой.

- Вы были готовы к тому, чтобы пойти работать в школу, учить детей языку и литературе?

- Я, возможно, не видела перспективу столь категорически отчетливой, не формулировала ее для себя столь фатально. Но привыкла знать, что следует уметь выживать, сцепив зубы, отбросив вымыслы, что надо уметь работать - и жить на земле, в земной юдоли. Практически осуществляя свое душевное предназначение. Прозревать его, тянуться к нему, далекому, призрачному.

- Вы много раз бывали в Израиле, много раз здесь выступали. Что для вас значат эти встречи? Что значит эта страна в вашей жизни?

- Огромный круг родных и знакомых, приятелей, бывших коллег... Очень плотный слой телефонов-координат в моих многочисленных записных книжках. Израиль - это те, кого я любила, люблю и кто уехал, чтобы жить здесь, за пологом памяти, за недалеким горизонтом. Они уехали - и они есть, живут и здравствуют в Израиле, и я могу увидеть их, обнять. Они - мое еще одно существование, мой недальний свет.

- Есть что-то в Израиле, что вас разочаровывает?

- Ох, не знаю. Я склонна обольщаться. Искать себе реальный повод для разочарования - пошлейшее занятие. Я все романтизирую - камни, небо, лежбище, что у меня под телом, я все переливаю в романтические стихи-песни. Я бываю в Израиле не очень часто, и не очень долго длится мое пребывание, но на две-три недели я возникаю, и это становится очень важным, очень существенным для моей жизни.

- Москва - ваша столица, ваша Вселенная? Ведь ""вся Россия"" и ""вся Москва"" - это довольно разные понятия, даже довольно далекие одно от другого?

- Я Москву делю не по территории или еще как-то, а во времени. На прежнюю и сегодняшнюю. Я плохо знаю сейчас, сегодня страну, я от нее довольно далека. Прежде знала лучше - Урал, Сибирь, больше была вовлечена в жизнь, ритм, реалии. Если говорить о публике, то публику сразу не поймешь, не определишь. Публика - это и отвлеченное, и очень реальное понятие. Ее трудно ощутить, утонченная она или огрубленная, ждали ли тебя или просто терпят, скучают, пытаются постичь:

- В Израиле бывали с вами такие моменты, такие случаи, которые особенно запомнились?

- Ну, я же не юморист, не звезда поп-сцены, чтобы рассказывать курьезные эпизоды, копить анекдоты... У меня другая кухня, другие ситуации для вдохновения, другой климат. Я себе многое создаю сама, я сама положительно заряжена, я вся одухотворена особенным образом, и потому пишу то, что пишу. Ничто не случайно, я в это свято верю, я это точно знаю. И если мне удается прокрасться к Стене плача, припасть, постоять в тишине, то я ощущаю то же, что и все, то, что положено мне в этом месте ощущать. Мне не должно об этом думать, никакой специальной психотерапии мне не надо. И еще. Если вы хотите знать о том, что я для себя определяю как веху, то я застенчиво скажу: этот год для меня, так вышло, более выпуклый, более значимый, чем предыдущие. Даже чем несколько предыдущих лет, чем целое десятилетие. Это связано с дисками, с книгами, с альбомами. С ситуацией жизни связано. Я приезжаю в Израиль напомнить о себе, напомнить об оборотах русской речи, оборотах жизни, оборотах фраз и мелодий. И повидать тех, кому небезразлично звучание русской речи и все еще небезразличны стихи. И сказать себе, что у меня тут еще есть собеседник, и слушатель, и партнер по исповеди, по манере дышать, слышать, видеть. Только для этого я и приезжаю, больше ни для чего.

Мы простились. Вероника Долина приезжает в Израиль: с 6 по 14 мая у нас пройдут ее концерты. Она уже в предвкушении встречи. И мы - тоже.

Не гаси меня, свечу!
Я еще гореть хочу.
Я жива еще покуда.
Не гаси меня, свечу.
Не протягивай ладонь,
Мой дружок прекрасный.
Я пока храню огонь -
Маленький, но ясный.
А без света нет ночи.
Без ночи нет света.
Без поэта нет свечи,
Без свечи - поэта.