На главную   Содержание   Следующий
 
Памяти Валентина Никулина
 
Он очень любил это стихотворение Окуджавы. Никогда не включал его в концертные программы, как бы сохраняя для себя. Лишь в определенном состоянии духа проговаривал тихо, почти по слогам:        
 
Инна Стессель (""Новости недели"")


На семьдесят четвертом году жизни его ""состав земной"" достиг небесного тупика. Из великого множества стихов, которые он читал, всплыли именно эти строки:

Валентин Юрьевич Никулин репатриировался в Израиль с женой Инной Борисовной и семьей ее дочери в 1991 году, зимой. В самый разгар Войны в Персидском заливе.

:Хорошо помню вечер, когда мы сидели в противогазах, похожие на невиданных человекоптиц, покорно ожидая, когда по радио объявят отбой и сообщат, какая на этот раз боеголовка взорвалась - конвенциональная или, упаси Бог, химическая. Вдруг сквозь эфир, наполненный тревогой и фальшиво-успокоительными мелодиями послышался странно знакомый баритон:

В ту пору радио РЭКА еще не было, но в эфире эпизодически звучали короткие передачи на русском языке. В том случае, о котором я рассказываю, свое первое в Израиле интервью давал только что спустившийся с трапа самолета Валентин Никулин. Журналист допытывался:

- Валентин Юрьевич, ступив на еврейскую землю, вы сразу почувствовали, что это ваша родина?

Никулин отвечал что-то возвышенное: Но вдруг сбился с тона:

- Я еврей со стороны матери, русский со стороны отца, а по своему мироощущению - гражданин мира: Я люблю все нации, все расы: Это так интересно, когда вокруг разные люди, это обогащает палитру жизни:

- Но вы вернулись на историческую родину, потому что хотите разделить судьбу своего народа? - настаивал журналист.

- Да, - сказал с чувством Никулин, - я хочу быть здесь полезным и уверен, что смогу:

Спустя некоторое время, когда мы с Никулиным познакомились и, рискну сказать, подружились, я, не удержавшись, спросила:

- И все-таки: Как вы, человек привычек - так сами о себе говорите, - насквозь московский, олицетворяющий звездную пору ""Современника"", решились на столь отчаянный бросок в неизвестность?

Он долго не отвечал, держал мхатовскую паузу: Рука с сигаретой отставлена в сторону, глаза полуприкрыты: То ли задумался, то ли вздремнул: Он вообще редко отвечал впрямую - все больше нюансами, жестами, оттенками слов: И сердился, если его не понимали:

- Хотите спросить, верю ли я, что смогу здесь полноценно работать? - отозвался Никулин, когда я уже позабыла о своем вопросе. - Если бы я не приехал в Израиль, меня вообще уже не было бы на свете:

Никулину по приезде сделали сложнейшую операцию на сосудах. Он боготворил израильскую медицину и вообще в ту пору был преисполнен благодарности и эйфории. Его восхищало все - изумительный аромат, доносящийся из апельсиновых рощ, девушки с автоматами, собственные успехи в иврите: Он искренне верил, что сумеет начать все с чистого листа, стоит лишь овладеть языком:

Время шло, постепенно снижая градус восторженности. Съемная квартира, непростые отношения с давним другом, партнером и соперником по сцене Михаилом Казаковым, а главное - ощущение ненадежности бытия, - все это начинало всерьез угнетать.

- Живу, как письмо ""до востребования"". Меня могут позвать, а могут и не вспомнить о моем существовании:

В 1994 году вместе с Козаковым они сыграли в пьесе ""Возможная встреча"". В Хайфе в зале ""Бейтену"" люди аплодировали, стоя. Прием был поистине восторженный. Такого Никулина мы еще не видели ни в театре, ни в кино. Всегда считалось, что при тонком психологизме он в первую очередь актер острохарактерный, тяготеющий к выразительности на грани гротеска: А здесь не было ничего от известных никулинских приемов. В моцарто-сальериевском диалоге, который вели герои - причем каждый немножко Моцарт и немножко Сальери, - Валентин Юрьевич был удивительно проникновенен, сдержан, точен в жестах:Не думаю, что он недооценивал эту свою удачу, однако после спектакля я застала его поникшим:

Казаков уехал, а Валентин Юрьевич задержался на пару дней у хайфских друзей. Поздно вечером поехали к ним. Он все время требовал, чтобы ему дали чуть-чуть выпить. Друзья отказывали - Никулину это было противопоказано по состоянию здоровья. Да и остановиться на ""чуть-чуть"" у него обычно не получалось:

В тот вечер я впервые услышала в его интонациях нотки то ли разочарования, то ли сожаления:

Хозяева безуспешно пытались его растормошить. Кто-то заметил:

- Почему хандришь, у тебя же сегодня праздник, триумф?

Он усмехнулся:

- Триумф: Сколько раз удастся показать этот спектакль? Три? Четыре? - И вздохнул: - Я актер, избалованный зрительским вниманием. С тех пор как после МГУ я поступил в школу-студию МХАТ, а потом был приглашен в ""Современник"", я всегда чувствовал себя на месте. Даже среди таких мэтров как Ефремов, Евстигнеев, Волчек: Здесь же у меня такое ощущение, что зрители приходят на наши спектакли из вежливости, чтоб нас с Мишей не обидеть. Даже на концерты городских романсов - казалось бы, любимый в народе жанр, - публику собрать трудно. А знаете, как можно впечатляюще оформить такие концерты:- Он вдруг ожил, сорвался с места, энергично пересек комнату и рукой обвел пространство - Представьте: сцена, рояль, круглый столик под красной бархатной скатертью, уютная лампа: Рядом подиум со свечами: В глубине сцены высоко - портрет Александра Сергеевича. Пониже портреты Юрия Левитанского, Окуджавы, Давида Самойлова, Галича, левее и ниже пушкинского портрета - Мандельштам: Красный подсвет. Да, еще нужен ""пистолет"" - ну, такая штуковина, которая дает на сцене световой круг: Мне необходим антураж для программы ""Моих друзей прекрасные черты"", да вот не могу организовать оформление: Нет денег, нет художника: - Он вернулся в кресло, закурил: - Устал. Я человек внебытный, за место под солнцем сражаться не умею: Уже озверел от навязших на зубах слов - амидар, клита, Гистадрут, машканта... Хочу работать, хочу быть нужным, пока есть силы, а театр ""Габима"" вполне может и без меня обойтись:

Однажды я его спросила:

- А вам не кажется, что стремление играть на иврите было изначальной ошибкой? Может быть, стоило попытаться навязать Израилю Козакова и Никулина не абсорбированных, равных самим себе?

- И кто из коренных израильтян пошел бы на спектакли на русском языке?

- Почему нет? Да, им пришлось бы сидеть в зале в наушниках с переводом, зато они увидели бы больших артистов, а не страдальцев, тратящих божий дар на то, чтобы на слабо освоенном языке правильно произносить текст:

Он отмахнулся:

- Вы забываете, что мы такие же репатрианты, как и все остальные. Нам тоже необходимо выживать. Израиль - маленькая страна, в два раза меньше Москвы, и здесь не так уж много заядлых театралов. А для русского театра публики явно недостаточно. И потом: Страна вправе приспосабливать новеньких к себе, а не наоборот.

В середине 90-х Никулин все чаще стал уезжать в Москву. О московских встречах рассказывал без энтузиазма:

- Булат вот жалуется, что стало совсем не с кем общаться, люди перестали ходить в гости, сидят по своим углам за бронированными дверями: Но театры, похоже, начинают оживать. Меня приглашают в ""Современник"".

- Вы допускаете мысль, что можете вернуться в Москву?

- Насовсем? - удивился он. - Нет. И куда возвращаться? Если я был бы практичным человеком, мог бы, конечно, как Миша, например, оставить за собой московскую квартиру: Но я сжег все мосты. А, - махнул он рукой, - что теперь об этом говорить? Выбор сделан. Надо вживаться. Тем более, что у моей семьи в Израиле все складывается неплохо. Дочь жены работает хирургом, оперирует. Она очень способный человек. Зять тоже устроен хорошо. А я: Ну что я:Буду в Москву ездить по мере возможности. В конце концов, прав был Булат, когда недавно, провожая меня в Израиль, сказал: ""Валя, шарик маленький, мы рядом, мы вечны"":Не подумайте, - сказал он, помолчав, - за семь лет жизни в Израиле я ни разу не пожалел, что приехал сюда. Здесь мне подарили вторую жизнь, и я всегда об этом помню. Беда в том, что мне страна оказалась нужнее, чем я ей. А без взаимности грустно:

В нашу последнюю встречу (я, конечно, не подозревала, что она последняя), уже незадолго до его отъезда, он неожиданно разразился тирадой:

- Израиль все-таки очень восточная страна. Супермаркеты - западные, а вкусы, пристрастия, нравы вполне соответствуют географическому положению. Это не хорошо и не плохо, это реальность. И, думаю, чем дальше, тем больше он будет отдаляться от Запада, ведь дети, привезенные сюда, легко перенимают этот образ жизни. В нем много привлекательного. Но актерам европейской школы, тем более русской, в восточном орнаменте душно. Я хотел приспособиться - что-то не очень получается:.

А потом он уехал. Не попрощавшись со многими, кто любил и ценил его. В том числе со мной. Говорят, перед отъездом был в плохой форме, физической и моральной. В Москве на первых порах тоже пришлось несладко. По слухам, долгое время ночевал то у одних друзей, то у других, потом Лужков предоставил ему однокомнатную квартиру. В свой театр он был принят. Играл до тех пор, пока не стал сильно болеть:

7 июля Никулину исполнилось 73 года. Через месяц его не стало.

Он был одним из немногих актеров, кто умел приблизить зрителя к сценическому действию ровно настолько, чтобы граница как будто исчезла, и в то же время не пострадало волшебство Театра. По сути он создал новое амплуа. Это амплуа называется ""Валентин Никулин"":

Тонкий, легкоуязвимый, переменчивый, он всю жизнь оставался ребенком, для которого игра была природной сутью. Он играл постоянно, буквально из воздуха создавая игровые ситуации. Порой казалось, что вне зрителя, вне публики, наедине с собой он как бы и не существует: Его Смердяков в ""Братьях Карамазовых"", и доктор Гаспар в ""Трех толстяках"", Лебедев в ""Сицилианской защите"", Георг Стеллер из ""Баллады о Беринге"" - киноклассика. И еще он был королем эпизода. Чудак-физик в фильме ""9 дней одного года"" возникает на экране на короткие минуты, а забыть этот шедевр невозможно:

В одной из ролей герой Никулина, глядя в пространство полными безысходной печали глазами, спрашивает: ""Куда мы все уходим""?

Ответа на этот вопрос не знает никто...