На главную   Содержание   Следующий
 
Памяти Валентина Никулина
 
Он очень любил это стихотворение Окуджавы. Никогда не включал его в концертные программы, как бы сохраняя для себя. Лишь в определенном состоянии духа проговаривал тихо, почти по слогам:        
 
Инна Стессель (""Новости недели"")


На семьдесят четвертом году жизни его ""состав земной"" достиг небесного тупика. Из великого множества стихов, которые он читал, всплыли именно эти строки…

Валентин Юрьевич Никулин репатриировался в Израиль с женой Инной Борисовной и семьей ее дочери в 1991 году, зимой. В самый разгар Войны в Персидском заливе.

…Хорошо помню вечер, когда мы сидели в противогазах, похожие на невиданных человекоптиц, покорно ожидая, когда по радио объявят отбой и сообщат, какая на этот раз боеголовка взорвалась - конвенциональная или, упаси Бог, химическая. Вдруг сквозь эфир, наполненный тревогой и фальшиво-успокоительными мелодиями послышался странно знакомый баритон…

В ту пору радио РЭКА еще не было, но в эфире эпизодически звучали короткие передачи на русском языке. В том случае, о котором я рассказываю, свое первое в Израиле интервью давал только что спустившийся с трапа самолета Валентин Никулин. Журналист допытывался:

- Валентин Юрьевич, ступив на еврейскую землю, вы сразу почувствовали, что это ваша родина?

Никулин отвечал что-то возвышенное… Но вдруг сбился с тона:

- Я еврей со стороны матери, русский со стороны отца, а по своему мироощущению - гражданин мира… Я люблю все нации, все расы… Это так интересно, когда вокруг разные люди, это обогащает палитру жизни…

- Но вы вернулись на историческую родину, потому что хотите разделить судьбу своего народа? - настаивал журналист.

- Да, - сказал с чувством Никулин, - я хочу быть здесь полезным и уверен, что смогу…

Спустя некоторое время, когда мы с Никулиным познакомились и, рискну сказать, подружились, я, не удержавшись, спросила:

- И все-таки… Как вы, человек привычек - так сами о себе говорите, - насквозь московский, олицетворяющий звездную пору ""Современника"", решились на столь отчаянный бросок в неизвестность?

Он долго не отвечал, держал мхатовскую паузу… Рука с сигаретой отставлена в сторону, глаза полуприкрыты… То ли задумался, то ли вздремнул… Он вообще редко отвечал впрямую - все больше нюансами, жестами, оттенками слов… И сердился, если его не понимали…

- Хотите спросить, верю ли я, что смогу здесь полноценно работать? - отозвался Никулин, когда я уже позабыла о своем вопросе. - Если бы я не приехал в Израиль, меня вообще уже не было бы на свете…

Никулину по приезде сделали сложнейшую операцию на сосудах. Он боготворил израильскую медицину и вообще в ту пору был преисполнен благодарности и эйфории. Его восхищало все - изумительный аромат, доносящийся из апельсиновых рощ, девушки с автоматами, собственные успехи в иврите… Он искренне верил, что сумеет начать все с чистого листа, стоит лишь овладеть языком…

Время шло, постепенно снижая градус восторженности. Съемная квартира, непростые отношения с давним другом, партнером и соперником по сцене Михаилом Казаковым, а главное - ощущение ненадежности бытия, - все это начинало всерьез угнетать.

- Живу, как письмо ""до востребования"". Меня могут позвать, а могут и не вспомнить о моем существовании…

В 1994 году вместе с Козаковым они сыграли в пьесе ""Возможная встреча"". В Хайфе в зале ""Бейтену"" люди аплодировали, стоя. Прием был поистине восторженный. Такого Никулина мы еще не видели ни в театре, ни в кино. Всегда считалось, что при тонком психологизме он в первую очередь актер острохарактерный, тяготеющий к выразительности на грани гротеска… А здесь не было ничего от известных никулинских приемов. В моцарто-сальериевском диалоге, который вели герои - причем каждый немножко Моцарт и немножко Сальери, - Валентин Юрьевич был удивительно проникновенен, сдержан, точен в жестах…Не думаю, что он недооценивал эту свою удачу, однако после спектакля я застала его поникшим…

Казаков уехал, а Валентин Юрьевич задержался на пару дней у хайфских друзей. Поздно вечером поехали к ним. Он все время требовал, чтобы ему дали чуть-чуть выпить. Друзья отказывали - Никулину это было противопоказано по состоянию здоровья. Да и остановиться на ""чуть-чуть"" у него обычно не получалось…

В тот вечер я впервые услышала в его интонациях нотки то ли разочарования, то ли сожаления…

Хозяева безуспешно пытались его растормошить. Кто-то заметил:

- Почему хандришь, у тебя же сегодня праздник, триумф?

Он усмехнулся:

- Триумф… Сколько раз удастся показать этот спектакль? Три? Четыре? - И вздохнул: - Я актер, избалованный зрительским вниманием. С тех пор как после МГУ я поступил в школу-студию МХАТ, а потом был приглашен в ""Современник"", я всегда чувствовал себя на месте. Даже среди таких мэтров как Ефремов, Евстигнеев, Волчек… Здесь же у меня такое ощущение, что зрители приходят на наши спектакли из вежливости, чтоб нас с Мишей не обидеть. Даже на концерты городских романсов - казалось бы, любимый в народе жанр, - публику собрать трудно. А знаете, как можно впечатляюще оформить такие концерты…- Он вдруг ожил, сорвался с места, энергично пересек комнату и рукой обвел пространство - Представьте: сцена, рояль, круглый столик под красной бархатной скатертью, уютная лампа… Рядом подиум со свечами… В глубине сцены высоко - портрет Александра Сергеевича. Пониже портреты Юрия Левитанского, Окуджавы, Давида Самойлова, Галича, левее и ниже пушкинского портрета - Мандельштам… Красный подсвет. Да, еще нужен ""пистолет"" - ну, такая штуковина, которая дает на сцене световой круг… Мне необходим антураж для программы ""Моих друзей прекрасные черты"", да вот не могу организовать оформление… Нет денег, нет художника… - Он вернулся в кресло, закурил: - Устал. Я человек внебытный, за место под солнцем сражаться не умею… Уже озверел от навязших на зубах слов - амидар, клита, Гистадрут, машканта... Хочу работать, хочу быть нужным, пока есть силы, а театр ""Габима"" вполне может и без меня обойтись…

Однажды я его спросила:

- А вам не кажется, что стремление играть на иврите было изначальной ошибкой? Может быть, стоило попытаться навязать Израилю Козакова и Никулина не абсорбированных, равных самим себе?

- И кто из коренных израильтян пошел бы на спектакли на русском языке?

- Почему нет? Да, им пришлось бы сидеть в зале в наушниках с переводом, зато они увидели бы больших артистов, а не страдальцев, тратящих божий дар на то, чтобы на слабо освоенном языке правильно произносить текст…

Он отмахнулся:

- Вы забываете, что мы такие же репатрианты, как и все остальные. Нам тоже необходимо выживать. Израиль - маленькая страна, в два раза меньше Москвы, и здесь не так уж много заядлых театралов. А для русского театра публики явно недостаточно. И потом… Страна вправе приспосабливать новеньких к себе, а не наоборот.

В середине 90-х Никулин все чаще стал уезжать в Москву. О московских встречах рассказывал без энтузиазма:

- Булат вот жалуется, что стало совсем не с кем общаться, люди перестали ходить в гости, сидят по своим углам за бронированными дверями… Но театры, похоже, начинают оживать. Меня приглашают в ""Современник"".

- Вы допускаете мысль, что можете вернуться в Москву?

- Насовсем? - удивился он. - Нет. И куда возвращаться? Если я был бы практичным человеком, мог бы, конечно, как Миша, например, оставить за собой московскую квартиру… Но я сжег все мосты. А, - махнул он рукой, - что теперь об этом говорить? Выбор сделан. Надо вживаться. Тем более, что у моей семьи в Израиле все складывается неплохо. Дочь жены работает хирургом, оперирует. Она очень способный человек. Зять тоже устроен хорошо. А я… Ну что я…Буду в Москву ездить по мере возможности. В конце концов, прав был Булат, когда недавно, провожая меня в Израиль, сказал: ""Валя, шарик маленький, мы рядом, мы вечны""…Не подумайте, - сказал он, помолчав, - за семь лет жизни в Израиле я ни разу не пожалел, что приехал сюда. Здесь мне подарили вторую жизнь, и я всегда об этом помню. Беда в том, что мне страна оказалась нужнее, чем я ей. А без взаимности грустно…

В нашу последнюю встречу (я, конечно, не подозревала, что она последняя), уже незадолго до его отъезда, он неожиданно разразился тирадой:

- Израиль все-таки очень восточная страна. Супермаркеты - западные, а вкусы, пристрастия, нравы вполне соответствуют географическому положению. Это не хорошо и не плохо, это реальность. И, думаю, чем дальше, тем больше он будет отдаляться от Запада, ведь дети, привезенные сюда, легко перенимают этот образ жизни. В нем много привлекательного. Но актерам европейской школы, тем более русской, в восточном орнаменте душно. Я хотел приспособиться - что-то не очень получается….

А потом он уехал. Не попрощавшись со многими, кто любил и ценил его. В том числе со мной. Говорят, перед отъездом был в плохой форме, физической и моральной. В Москве на первых порах тоже пришлось несладко. По слухам, долгое время ночевал то у одних друзей, то у других, потом Лужков предоставил ему однокомнатную квартиру. В свой театр он был принят. Играл до тех пор, пока не стал сильно болеть…

7 июля Никулину исполнилось 73 года. Через месяц его не стало.

Он был одним из немногих актеров, кто умел приблизить зрителя к сценическому действию ровно настолько, чтобы граница как будто исчезла, и в то же время не пострадало волшебство Театра. По сути он создал новое амплуа. Это амплуа называется ""Валентин Никулин""…

Тонкий, легкоуязвимый, переменчивый, он всю жизнь оставался ребенком, для которого игра была природной сутью. Он играл постоянно, буквально из воздуха создавая игровые ситуации. Порой казалось, что вне зрителя, вне публики, наедине с собой он как бы и не существует… Его Смердяков в ""Братьях Карамазовых"", и доктор Гаспар в ""Трех толстяках"", Лебедев в ""Сицилианской защите"", Георг Стеллер из ""Баллады о Беринге"" - киноклассика. И еще он был королем эпизода. Чудак-физик в фильме ""9 дней одного года"" возникает на экране на короткие минуты, а забыть этот шедевр невозможно…

В одной из ролей герой Никулина, глядя в пространство полными безысходной печали глазами, спрашивает: ""Куда мы все уходим""?

Ответа на этот вопрос не знает никто...